Юрий Темирканов. Прямая речь.
Добро пожаловать в Большой музей!
Здесь музеи рассказывают о себе по-новому. Знакомьтесь с экспонатами, читайте истории о связанных с ними людях и событиях, изучайте важные понятия. Мы приводим вас к музеям, а музеи к вам.
search

Абонементы Большого зала филармонии

Юрий Темирканов. Прямая речь.

Фрагменты из книги «Монолог. Юрий Темирканов»

© Фото Стаса Левшина

Абонементы Большого зала филармонии

Юрий Темирканов. Прямая речь.

Фрагменты из книги «Монолог. Юрий Темирканов»

Он родился в Кабардино-Балкарии. Учился в Ленинграде. Работал в Малом оперном и Мариинском театре, был главным дирижером Королевского Лондонского оркестра, Дрезденского филармонического и Балтиморского симфонического оркестров, дирижировал лучшими коллективами мира. Но главным местом в своей жизни он считает Большой зал Петербургской филармонии. За пультом филармонического оркестра Юрий Темирканов стоит уже тридцать лет. Эта круглая дата совпала и с юбилеем самого Маэстро. Мы публикует его высказывания – о музыке и о жизни, о своем оркестре и его публике, собранные в книге Джамили Хагаровой.

Если бы не музыка…

Лет до семи, наверное, я вообще не видел ни одного классического инструмента. После войны по воскресеньям начал выступать духовой оркестр, и мы ходили на него смотреть. Меня впечатляла не столько музыка, сколько вид музыкантов, их блестящие медные инструменты, а больше всего дирижер, который ими управлял… Но мою детскую душу волновало другое – я мечтал стать художником. Вообще, если бы я не стал музыкантом, так бы, наверное, и произошло. Я подолгу рассматривал картины старшего брата, пахнущие настоящими масляными красками, сам я писал только акварелью. Рисовал я очень много, и как сейчас понимаю, вполне прилично. Рисовал я и позже, будучи студентом консерватории – делал шаржи на друзей и на себя. Так или иначе, стать художником мне было не суждено.

© Фото из личного архива

О профессии...

Окончив школу, как скрипач, в 1957 году, я преодолел большой конкурс и поступил в консерваторию на оркестровый факультет. Но во мне уже тогда зрело стойкое желание стать дирижером. Почему же в конечном итоге мой выбор пал на это профессию? Ну, элементарно, она мне больше нравилась. То, что делает дирижер мне казалось гораздо интереснее того, что делает даже солист. Да и мой характер, наверное, к этому располагал – я был честолюбив и не мог допустить, чтобы кто-нибудь командовал мною. Мне очень хотелось управлять оркестром – этим самым большим и сложным инструментом.

Я всю жизнь посвятил дирижированию и, если бы спросили меня сегодня, что это за профессия – дирижер, я бы ответил: чудовищная профессия! Ничего общего не имеющая с той, какой рисуется она многим – легко, весело, фрак, огни рампы, власть над сотней музыкантов. Это огромный труд, каждый раз экзамен, волнение. Причем, дирижер всегда один – как капитан на мостике. Привыкнуть к тому, что на тебе сосредоточены взгляды сотен людей невозможно, и я всегда волнуюсь, даже на репетиции.

© Фотограф В. В. Постнов

Дотянуться до гения

И актеры, и мы — посредники между гениями и людьми. Мы пересказываем чужие слова. «Быть или не быть?» – произносится сотни тысяч раз, а зритель думает: «Вот это хороший Гамлет, а тот – нет». Так и с музыкантом. Мы же не свою музыку рассказываем, мы, как драматический актер, начинаем жить жизнью композитора.

Музыкант должен проводить расследовании, как комиссар Мегрэ. Ведь сыщик видит преступление, а я открываю ноты – и вижу результат. И мне нужно, как и сыщику, посредством дешифровки пробраться к началу – к тем чувствам, которые вызывали в душе и в сердце композитора эту музыку. Чайковский писал последнюю арию Германа ночью и плакал. Его чувства спрятаны за нотами. Если их бездумно сыграть – ты не художник. И я тоже каждый раз пытаюсь дотянуться до гения.

© Фотограф В.И.Васильев

Немертвые души…

В апреле 1976 года меня назначили художественным руководителем и главным дирижером Ленинградского государственного академического театра им. Кирова (ныне Мариинского). На должность меня рекомендовал Мравинский, который именно в этом театре начинал свою карьеру.

К своим главным творческим удачам, как оперного дирижера прежде всего отношу оперу «Мертвые души» Родиона Щедрина (режиссер – Борис Покровский), которую мы впервые поставили в 1977 году в Большом театре, а затем я перенес ее на сцену Кировского. Щедрин гениально почувствовал гоголевскую фантасмагорию. С тех пор у меня гоголевские образы стали неотделимы от этой музыки.

Другое дело, что согласившись дирижировать спектаклем в Москве, я обрек себя на непростое дело – работать в двух столицах. Полгода, можно сказать, я жил в дороге между Москвой и Ленинградом. Провел 42 репетиции и, приезжая в Москву, останавливался у Щедрина. Помню, мы как-то сидели за обеденным столом, и несколько раз, то Родион, то я вскакивали, подбегали к телефону, звонили сами, отвечали на звонки – давали распоряжения, что-то горячо объясняли. Жила у них пожилая деревенская женщина Катя, помогавшая по дому. Она молча наблюдала за нами какое-то время, а потом в сердцах сказала: «Вот так бегамщи и помрете!». Меня тогда поразило – она была совершенно права. Мы были настолько увлечены работой, что, пожалуй, на тот момент, ничто другое не имело для нас такого же значения, даже жизнь…

Юрий Темирканов во время репетиции с оркестром театра оперы и балета им. С. М. Кирова.
Ленинград, 1983. © Фотограф Ю. Г. Белинский.
ЦГАКФФД СПб.

Об оркестре...

В 1988 году умер Мравинский. Первый филармонический оркестр остался без дирижера, и возглавить его предложили мне.

Всегда хотел сотрудничать с этим оркестром, с тех пор, когда еще подростком услышал его бархатное звучание. С первого дня я почувствовал громадную ответственность. Ведь пришлось встать на место, которое полвека занимал легендарный дирижер. И великое имя этого оркестра внушает трепет любому, кто становится перед ним.

Мне всегда хотелось работать с единомышленниками, которые верили бы в меня, понимали меня с полувзгляда, любили бы ту же музыку, что люблю я. Не со слепыми исполнителями чужой воли, а с музыкантами, осознающими, что мы делаем общее дело. И я с уверенностью могу сказать, что с первым филармоническим оркестром мне удалось достичь именно такого уровня взаимопонимания. Все музыканты – мои профессиональные друзья. Все. В оркестре важен каждый музыкант, даже если он во время концерта только раз ударит в большой барабан. Одним ударом можно испортить все, что сделали другие.

Однажды мама приехала в Петербург, когда я уже возглавлял первый оркестр филармонии. Пришла на концерт, увидела, что я тут главный, и вокруг меня все бегают, ее посадили в первый ряд, обращаются по имени отчеству – Полина Петровна (видоизмененное от Блина Питуевна). Она задумалась о чем-то, долго не решалась мне сказать, но все-таки произнесла: «Сынок, ты стал большой начальник. Прошу тебя, никогда не обижай людей».

Я навсегда запомнил это.

Первое концертное выступление Ю. Темирканова в Большом зале Ленинградской филармонии.
Ленинград, 1969 г. © Фотограф В.С. Григорович.
ЦГАКФФД СПб

О традициях...

Считаю правильным и вообще люблю, когда в оркестре есть седые головы. В нашем деле очень важны традиции, которые передаются из поколения в поколение. Чтобы молодые понимали, кто стоял перед этим оркестром. И тогда они сохраняют ощущение служения музыке. Некоторые очень пожилые музыканты работали с Мравинским. Да, они не играли с Чайковским, который дирижировал свой последний концерт в Санкт-Петербургской филармонии, не играли с Берлиозом, со всеми великими, которые выступали когда-то в этих стенах. Но каким-то необъяснимым образом традиции, возникшие еще во времена, когда оркестр назывался придворным и играл в «высочайшем присутствии», передаются из поколения в поколение.

О публике...

По глубине восприятия публика везде одинакова, только говорит на разных языках. И ее трудно обмануть. Каким-то общим сознанием слушатели понимают, что настоящее, а что нет. Находясь в единственном числе человек, подчас этого не различает, а вот когда собираются вместе, они каким-то образом чувствуют настоящее искусство.

Разницы между публикой российской и зарубежной, на мой взгляд нет. Везде бывает теплая и прохладная публика, но это не значит, что она плохая, это зависит от характера страны. Немец, например, не будет кричать, свистеть, он просто сдержанно аплодирует, а вот итальянец будет громко хлопать и кричать. Национальный характер накладываем отпечаток и на публику, и на исполнителей, и на музыку. Немецкий композитор постесняется быть таким откровенным, как Чайковский, который устраивает душевный стриптиз, открывается до конца. Русский композитор говорит с тобой, сидящим в зале, а немецкий лично с тобой разговаривать не хочет, он обращается к человечеству.

На концерте лауреатов именной премии Юрия Темирканова.
Санкт-Петербург, 2010 год. © Фотограф С. И. Акимов.

О Петербурге...

Моя родина в Кабардино-Балкария, но дом мой – конечно, Петербург. Петербург – в этом слове все, без чего я не могу жить. Это единственный город, где я должен ходить в галстуке. В Париже, Риме, можно обойтись и без него, со всеми городами можно обращаться на «ты». С Петербургом на «ты» нельзя.

Петербург меня сконструировал. Этот город – мой учитель на всю жизнь. Здесь такая полифония, такая гармония, что к нему невозможно привыкнуть и от него невозможно отвыкнуть. В его красоте есть пронзительный, щемящий надрыв, где даже спонтанность художественно выверена.

У меня нет любимых улиц в Петербурге. Для меня есть понятие «Петербург», его запах, весь его облик. Волею судьбы я много лет жил в квартире Писемского на улице Гоголя… Налево в доме жил Гоголь, а через улицу – Чайковский, и умер там, на углу, а напротив – Пиковая дама жила, а направо дом, где жил Достоевский. Несколько лет назад я переехал из этой квартиры, но и сейчас обитаю в историческом центре. Работаю в другом поразительном месте, где располагается филармония – в здании Дворянского собрания.

© Фотограф: Ю. Г. Белинский

О счастье...

Счастье, по-моему, – когда тебя любят не только близкие, но и совсем чужие люди. И мне выпало такое счастье – любовь огромного числа людей в разных странах. Не так давно я сидел в одном ресторане, вел деловые переговоры по поводу поддержки филармонии. Подходит к нам какой-то человек, извиняется, что прерывает разговор, и заявляет, что не представляет без меня Петербурга, что я, как Медный всадник, являюсь символом города, благодарит меня и уходит. Я смутился ужасно, это выглядело, как будто я нарочно это устроил…. Помощь филармония получила.

XIV Международный зимний фестиваль «Площадь Искусств», 2013 год.
Архив Санкт-Петербургской филармонии им. Шостаковича © Фото: Анны Флегонтовой

Иногда подолгу слушаю свой оркестр, когда дирижирует мой ассистент. Взгляд со стороны на свою работу необходим. Точно также со стороны оцениваю свою жизнь. Выглядываю на улицу, смотрю на людей и думаю: вот они ходят и не знаю, что такое Бах, Брамс, а я знаю! Какой я счастливый! Если у обычного человека пять чувств, то у меня их шесть, потому что я знаю Музыку!

Благодарим Джамилю Хагарову за разрешение на публикацию фрагментов из книги.

Дополнительные материалы:
Дворянское собрание
Понятие
Сословная организация дворянства Санкт-Петербургской губернии.
Воспоминания о Большом зале.
Абонемент № 2
Воспоминания о Большом зале. Абонемент № 2
Статья
Зал Дворянского собрания, ныне Большой зал филармонии, пережил войны и революции, бл...
Юрий Темирканов и его оркестр. Абонемент № 1
Юрий Темирканов и его оркестр. Абонемент № 1
Статья
Сезон 2018/2019 Петербургская филармония проведет под знаком юбилея Юрия Темирканова...
▶️ Петр Ильич Чайковский. 
Симфония № 5
▶️ Петр Ильич Чайковский. Симфония № 5
Статья
Запись с концерта Заслуженного коллектива России академического симфонического оркес...